«Тотального бегства иностранцев не наблюдаем, хотя отдельные обидные потери есть»

Ректор Сколтеха Александр Кулешов - о перспективах российской науки в условиях санкций
23.05.2022
Елена Туева

Санкции против России нанесли тяжелый удар по российской науке. Ректор Сколковского института науки и технологий (Сколтех), академик РАН Александр Кулешов рассказал корреспонденту "Ъ" Елене Туевой, что, несмотря на разрыв связей с рядом ключевых зарубежных партнеров, таких как Массачусетский технологический институт, он не чувствует себя изолированным от иностранных коллег. А вот отсутствие поставок в РФ современного научного оборудования, а также проблемы с обслуживанием действующего он называет катастрофой.


Ректор Сколтеха Александр Кулешов
Фото: Александр Миридонов, Коммерсантъ

- Массачусетский технологический институт (MIT) объявил о прекращении сотрудничества со Сколтехом из-за спецоперации на Украине. Насколько болезненным окажется это решение западных коллег?

- К сожалению, отношения с Массачусетским технологическим институтом, одним из наших учредителей, прерваны, и нам это, безусловно, неприятно. Благодаря десятилетнему сотрудничеству с MIT Сколтех стал открытым миру техническим университетом современного международного уровня. Мы не рады такому прекращению отношений с MIT, но на сегодняшнем этапе это не окажет значительного воздействия на образовательную и исследовательскую деятельность в Сколтехе. На момент разрыва у нас было девять совместных научно-исследовательских проектов, и теперь мы их завершим самостоятельно.

- Выходит, ваш институт, как и всю страну, исключили из мирового научного сообщества?

- Ну это совершеннейшая неправда. Никто нас ниоткуда не исключал.

Да, официальные уведомления о расторжении договоров пришли ко мне еще от пары десятков партнерских организаций, но это не значит, что взаимодействие прекратится.

Вот, например, мы довольно активно сотрудничаем с Университетом Ульма (Германия), города, где родился Эйнштейн.К ним поступило грозное письмо из Министерства образования федеральной земли, и ректор потребовал от профессоров прекратить сотрудничество с российскими учеными. На это профессора ответили, что сотрудничество на уровне университетов - это дело администрации, а вот сотрудничество на уровне ученых - это уже их, ученых, дело.

Другой пример: только вчера у меня на столе лежала совместная статья ученых MIT и Сколтеха, законченная совсем недавно.

- Главным преимуществом Сколтеха считались зарубежные кадры, которые готовили новое поколение российских ученых и инженеров в соответствии с лучшими традициями мировой науки. Многие ли зарубежные ученые, возглавлявшие научные направления, готовы продолжить работу в России?

- Тотального бегства иностранцев мы не наблюдаем, хотя отдельные обидные потери есть. Например, Натали Берлофф, прекрасный ученый, работающая в области поляритоники, расторгла контракт и сейчас работает в Кембридже. Мне жаль, что мы ее потеряли. Из таких же обидных потерь - два украинца, два молодых, очень талантливых парня. С большой долей вероятности могу прогнозировать, что один из них - будущий лауреат Филдсовской премии. Они взросли здесь, в Сколтехе, из студентов, аспирантов превратились в зрелых ученых. И после начала известных событий мгновенно получили позиции в Институте математики Макса Планка в Бонне. Но есть у нас и обратные примеры - иностранные ученые, которые подали заявление на натурализацию в России.

- Президент РАН Александр Сергеев заявил, что Россия несет серьезные потери из-за оттока ученых из страны. Почему у всех уезжают, а у вас остаются? Зарплаты хорошие?

- Ну все не совсем так. Одно дело - программист, которому нужны лишь зубная щетка и компьютер. Математики, программисты - это люди, либо мало связанные, либо совсем не связанные с инфраструктурой. А те, кто связан с оборудованием, не уезжают.

У нас есть британский профессор из Саутгемптона, который подал прошение о натурализации. У него здесь огромная, великолепно оснащенная лаборатория. Он строил ее в течение шести лет с нуля, шесть лет жизни в нее вложил. Это его личная капитализация, потому что лаборатория дает ему возможность делать публикации топ-класса. Он не уедет. Он тут корнями врос.

- А какова цель привлечения к преподаванию иностранцев? У нас нет собственных преподавательских кадров?

- Нам важна не национальность наших профессоров, а их опыт работы в передовых международных университетах. Две трети преподавателей Сколтеха - российские граждане, не один год поработавшие в западных университетах и имеющие необходимую для наших целей квалификацию. В ответ на подобный вопрос я всегда привожу такой пример. Когда в СССР без малого сто лет назад началась первая пятилетка, инженеров в стране почти не было: они уехали на Запад. Сикорский, Зворыкин... Что делать? Сталин привлек американцев, меньше - немцев. ГАЗ, Магнитка, ДнепроГЭС им. В. И. Ленина - все это было спроектировано с помощью американских инженеров. В 1937 году всех их с почестями отпустили, но к тому времени уже была создана советская инженерная школа. Великолепная, кстати сказать. Задача Сколтеха - создать российскую инженерную школу в новых областях.

- Преподавание в Сколтехе ведется по-английски. Сейчас, в условиях санкций, не противоречит ли это интересам России, ведь вы выпускаете готовые кадры для иностранных государств? Если ваши выпускники уедут на Запад, не останемся ли мы без инженерных и научных кадров, которые тем временем будут трудиться на благо «потенциального противника»?

- В современном инженерном, научном, конструкторско-технологическом мире человек, не владеющий английским языком, находится вне профессии. И альтернативы обучению молодых ребят английскому просто не существует.

Когда я учился 50 лет назад на мехмате МГУ, у нас были не просто курсы английского языка - английский язык для математиков! Просто мы в Сколтехе пошли дальше, и у нас не курсы английского, а все курсы на английском. Конечно, молодой ученый, инженер со свободным английским и высокой квалификацией может без труда найти себе место за рубежом. И в этом нет беды, если он знает, что его ждет достойное место на Родине. Международная практика придает законченность квалификации молодого ученого. Пусть едут, главное - чтобы возвращались.

- Крупнейшие научные издательства на Западе приостанавливают подписку российских научных организаций. Российские вузы и НИИ лишатся легального доступа к зарубежным научным журналам. Как, по-вашему, это повлияет на российскую науку?

- Это полная чепуха. Надо понимать главное: наука интернациональна и высоконравственна. Ну что, сядут на Западе переписывать историю науки, назовут как-то иначе неравенство Чебышева?! А зачем? Настоящие ученые все равно знают и кто что придумал, и каков вклад ученых разных стран в те или иные области науки. Отрезать нас от научных журналов? Я пока этого в Сколтехе не вижу.

И потом, научное сообщество едино, и если мне нужна какая-то статья, то я могу просто написать ее автору, и ему такой интерес, как правило, приятен. А вот если он ответит отказом и это будет массово - тогда да, пора вспоминать нацистскую Германию с ее арийской наукой.

Если Запад выберет этот путь, то этим все будет сказано.

- И публиковаться тоже не проблема?

- Публиковаться - проблема. У рецензента, к которому попадает научная статья, могут быть личные симпатии и антипатии, на него могут повлиять антироссийские настроения, даже если статья попадает к нему анонимно, ведь по тексту и ссылкам он может догадаться, что она из России.

В 2013 году у меня был такой случай. Я должен был поехать в MIT, но возникли сложности с визой. И вдруг я получаю письмо от одного из тамошних профессоров: «Может, и хорошо, что ты не приедешь, потому что вы же поставили в Сирию комплексы С-300». Я ставлю в копию все начальство и пишу в ответ: «Знаешь, дорогой Дональд, я имею отношение к поставке в Сирию С-300 точно такое же, как ты к нападению на Перл-Харбор». Ему там сделали выговор, и он замолчал. Так что в каждом конкретном случае, конечно, есть шанс нарваться... Но официально западные научные журналы не отказывались публиковать результаты российских научных исследований.

- Значит, у вас все хорошо, для вас ничего не изменилось и вы будете работать как прежде?

- Я этого не сказал. Сотрудничество с Западом в научно-исследовательской сфере, конечно, пострадало, хотя несильно. Возможно, придется закрыть пару тем, но это не смертельно.

Процесс обучения идет в штатном режиме, а вот с поставками оборудования - катастрофа. У меня в одном из суперкомпьютеров вышла из строя плата. Даже данные невозможно было выгрузить. Мы искали эту плату девять недель.

В конце концов с большим трудом решили вопрос. У нас стоит масса оборудования, и оно ломается - нет ничего вечного. При этом сняты все гарантии, все обязательства по ремонту, обслуживанию и так далее. Если вы думаете, что я оптимистичен, это не так.

- Но вы же эту плату нашли. Может быть, с другим оборудованием тоже получится?

- Конечно, всякую мелочевку типа платы так или иначе можно найти. Дольше и дороже, но можно. Крупные вещи - нет. Понимаете, есть вещи, условно говоря, с VIN (идентификационный номер транспортного средства.- "Ъ"), как в автомобиле. Например, у компании Bruker, которая производит лабораторное оборудование для всего мира, каждая деталь на счету. Это не массовый товар, который можно купить на рынке. Это «шестеренка», которая сделана для определенной установки, и через третьи страны ее не закажешь. Что касается серьезного оборудования, от вычислительных кластеров (группа компьютеров, объединенных высокоскоростными каналами связи и представляющая с точки зрения пользователя единый аппаратный ресурс.- "Ъ") до просвечивающих микроскопов, я не знаю, что с этим делать. Это колоссальная проблема. И она не только нас касается. Вот кластер Кристофари, входит в топ-50 самых мощных суперкомпьютеров мира, принадлежит «Сберу». Великолепное сооружение. Но как его сейчас поддерживать - я не понимаю.

- Программа импортозамещения не поможет?

- Самое страшное, что у нас нет собственного научного приборостроения, нет собственной вычислительной техники, нет микроэлектроники. Так исторически сложилось. В 1950-х - начале 1960-х годов мы не особенно отставали от американцев. Американская Burroughs и советская ЭВМ БЭСМ-6 (Большая электронно-счетная машина) были более или менее эквивалентными машинами. Но в 1971 году - это было уже на моих глазах - мы остановили собственное развитие и стали копировать IBM и DEC серии PDP. Брали процессоры, потом их аккуратненько послойно шлифовали, срисовывали маску, то есть, грубо говоря, восстанавливали топологию. И после этого производили. Так было до 386-го процессора - его отшлифовать уже не удалось: он слишком маленьким был. Не было средств такого шлифования. И на этом все закончилось.

- Почему пошли по такому пути?

- Проблема была не в том, чтобы сделать что-то в смысле электроники, а в том, чтобы создать программное обеспечение. В США существовал огромный пул разработчиков ПО, уже были и Oracle, и IBM, и HP, и масса других компаний, которые этим занимались, и руководители советской промышленности поняли, что у страны физически нет сил сделать такое программное обеспечение. Не потому, что мы глупее, упаси господь, просто не было столько программистов. Нельзя сказать, что решение было абсолютно идиотским. На 15-17 лет оно нас спасло, а потом именно из-за него мы страшно провалились. Оказалось, что у нас нет ничего своего. Как говорится, после этого больной не проснулся.

- Но ведь есть зеленоградский завод «Микрон», который чипы выпускает...

- Ну да, но производство разработанных в России процессоров «Эльбрус» и «Байкал» заказали на тайваньском заводе TSMC.

- Ну хоть какие-то перспективы есть?

- Вот смотрите, ключевая штука в производстве чипов - литограф. Сам он содержит тысячи чипов. Выпускают литографы всего две фирмы: нидерландская ASML и японская Nicon. Какое-то время назад нам перестали продавать литографы. Какое там производство чипов, если нет основного оборудования?

- И что же будет, если не будет чипов?

- Ничего не будет. Сейчас нет оборудования, в котором не было бы микроэлектроники. Сам литограф содержит чертову уйму микроэлектроники, а для того, чтобы сделать эту микроэлектронику, нужен литограф.

Получается замкнутый круг. У меня нет ни чипов, ни литографа. Но для того, чтобы сделать литограф, мне нужно сделать чипы...

- Западные издания пишут, что эра смартфонов подходит к концу, потому что исчерпаны возможности обновления их функций, и мировые IT-гиганты ищут новые технологические платформы. У России есть что предложить в этом смысле?

- Да. В 2018 году Сколтех совместно с IBM Research (Цюрих) создал первый в мире оптический транзистор, работающий при комнатной температуре. Это означает конец эры электронного транзистора, придуманного в 1947 году, на котором строится вся современная микроэлектроника: телефоны, компьютеры, планшеты.

Сегодня начинается век фотоники. И она постепенно будет заменять электронику. Вместо микроэлектронных чипов будут ФИСы - фотонные интегральные схемы.

Средства персональной коммуникации, конечно, останутся, но они станут другими. Возможно, их можно будет сложить, как лист бумаги.

- Что-то в этом направлении уже сделано?

- В смартфоне Apple есть режим FaceID, когда он тебя осматривает. Это делает лидар (от англ. «Light Detection and Ranging» - технология получения и обработки информации об удаленных объектах с помощью активных оптических систем.- "Ъ"), а лидар - это уже фотоника.

- Значит, американцы нашли практическое применение этой новой науке. А как обстоят дела у нас?

- С фотоникой у нас сейчас есть все возможности идти в ногу со временем, есть компетенции, есть технологии. Мы пока отстаем, но по порядкам еще сравнимы. Однако пройдет пять-семь лет, и разрыв будет не сократить.

- Что нужно делать, чтобы не отстать? Какие-то механизмы реализации проектов, связанных с фотоникой, существуют?

- Мы уже сагитировали всех, кого можно. Все уже произносят слово «фотоника», хотя еще полтора года назад таких слов никто не знал. В высших эшелонах власти начали понимать, что фотоникой надо заниматься. В частности, есть Пермская научно-производственная приборостроительная компания, которая разрабатывает технологии, связанные с фотоникой. Мы с ними активно работаем. Сейчас уже какие-то деньги начали туда идти. Но нужно продолжать, имея долгосрочные планы.

- А какой вы видите роль Сколтеха в продвижении фотоники?

- Мы умеем разрабатывать ФИСы, пока еще не очень сложные, но это впереди. У нас есть технологии их тестирования. Но надо производить. А чтобы производить, нужно построить завод. Сейчас ведутся переговоры, чтобы сделать это на базе технополиса «Москва». В кластере технополиса есть пул компаний, которые будут это раскручивать, очевидно, с привлечением государственного финансирования. Это будет частно-государственное партнерство. Мы сможем предоставить технологии и компетенции.

- Хорошо, что ваша инновационная разработка дошла до этапа переговоров о внедрении. А что с перспективными научными исследованиями российских университетов, институтов Академии наук? Что-то идет в практику?

- К сожалению, нет, потому что не построена система связей между научно-исследовательскими институтами и научно-практическими учреждениями, производственными организациями. Создание «Сколково» и Сколтеха было весьма успешной попыткой это исправить. Мы последние десятилетия жили в парадигме «нефть и газ есть, а остальное купим». Этот подход сыграл с нами очень злую шутку. Необходимо все радикально менять, и осознание этого, кажется, пришло.

Источник: Коммерсант.ru

Читайте другие наши материалы